1.3.1. Неравенство

Одно из самых неверных клише о коронавирусе заключается в метафоре COVID-19 как "великого уравнителя"⁵⁶. В действительности все обстоит совсем наоборот. COVID-19 усугубляет уже существовавшие условия неравенства везде и всегда. Как таковой, он не является "уравнителем" ни в медицинском, ни в экономическом, ни в социальном, ни в психологическом плане. Пандемия в действительности является "великим неравенством"⁵⁷, которое усугубляет неравенство в доходах, богатстве и возможностях. Она обнажила для всех не только огромное количество экономически и социально уязвимых людей в мире, но и глубину и степень их уязвимости – явление, еще более распространенное в странах с плохо развитыми или несуществующими системами социальной защиты, слабыми семейными и социальными узами. Эта ситуация, конечно, сложилась еще до пандемии, но, как мы наблюдали в отношении других глобальных проблем, вирус подействовал как катализатор, заставив нас осознать и признать серьезность проблем, связанных с неравенством, от которых многие слишком долго отмахивались.

Первым эффектом пандемии стало усиление макропроблемы социального неравенства путем привлечения внимания к шокирующим различиям в степени риска, которому подвергаются разные социальные классы. В большинстве стран мира во время локдауна возникла приблизительная, хотя и показательная, картина. Она описывала дихотомию: представители высшего и среднего классов могли работать на дому и самостоятельно обучать своих детей, находясь в своих домах (начальных или, по возможности, средних, более отдаленные дома считались более безопасными), в то время как представители рабочего класса (те, у кого есть работа) не находились дома и не следили за образованием своих детей, а работали на передовой, помогая спасать жизни (прямо или нет) и экономик – убирали больницы, обслуживали кассы, перевозили предметы первой необходимости и обеспечивали нашу безопасность. В случае с такой высокоразвитой экономикой услуг, как в США, примерно треть всех рабочих мест может выполняться из дома или но, со значительными расхождениями, которые сильно коррелируют с заработком по секторам. Более 75% американских работников финансовой и страховой сферы могут выполнять свою работу удаленно, в то время как только 3% гораздо менее оплачиваемых работников пищевой промышленности могут это делать.⁵⁸ В разгар пандемии (середина апреля) большинство новых случаев заражения и количество смертей сделали как никогда ясным, что COVID-19 далеко не является "великим уравнителем" или "выравнивателем", о котором так много говорили в начале пандемии. Вместо этого быстро выяснилось, что в том, как вирус выполнял свою смертоносную работу, не было ничего справедливого и беспристрастного.

В США COVID-19 нанес непропорционально большой урон афроамериканцам, людям с низким уровнем дохода и уязвимым группам населения, таким как бездомные. В штате Мичиган, где чернокожие составляют менее 15% населения, на чернокожих жителей приходится около 40% смертей от осложнений COVID-19. Тот факт, что COVID-19 так непропорционально сильно повлиял на черные общины, является простым отражением существующего неравенства. В Америке, как и во многих других странах, афроамериканцы беднее, чаще бывают безработными или неполностью занятыми и страдают от плохих жилищных и бытовых условий. В результате они чаще страдают от уже имеющихся заболеваний, таких как ожирение, болезни сердца или диабет, которые делают COVID-19 особенно смертельно опасным.

Вторым следствием пандемии и последовавшего за ней состояния изоляции стало обнажение глубокого несоответствия между сущностной природой, врожденной ценностью выполненной работы и экономическим вознаграждением за нее. Другими словами: мы меньше всего ценим в экономическом плане тех людей, в которых общество нуждается больше всего. Отрезвляющая правда заключается в том, что герои непосредственного кризиса COVID-19, те, кто (рискуя собой) заботился о больных и поддерживал экономику, являются одними из самых низкооплачиваемых профессионалов - медсестры, уборщицы, водители, работники на пищевых производств, сотрудники домов престарелых, работники на складах и т.д.. Их вклад в экономическое и общественное благосостояние, конечно, признается меньше всего. Это явление носит глобальный характер, но особенно ярко проявляется в англосаксонских странах, где бедность сочетается с неустойчивостью. Граждане из этой группы не только хуже всех оплачиваются, но и больше всех рискуют потерять работу. В Великобритании, например, значительное большинство (почти 60%) работников по уходу за больными, работают по "нулевым часовым контрактам", что означает отсутствие гарантированных регулярных часов и, как следствие, отсутствие уверенности в постоянном доходе. Аналогичным образом, работники пищевых фабрик часто работают по временным трудовым договорам с меньшими правами, чем обычно, и без каких-либо гарантий. Что касается водителей доставки, то в большинстве случаев они относятся к категории самозанятых, им платят за "точку" и не оплачивают больничные или отпускные – реальность, остро показанная в последней работе Кена Лоуча "Извините, мы соскучились". В фильме, который иллюстрирует драматическую степень, в которой эти работники всегда находятся всего в одном несчастном случае от физического, эмоционального или экономического краха, с каскадными последствиями, усугубляемыми стрессом и тревогой.

В эпоху после пандемии социальное неравенство увеличится или уменьшится? Многие анекдотические данные свидетельствуют о том, что, по крайней мере в краткосрочной перспективе, неравенство, скорее всего, увеличится. Как уже говорилось ранее, люди без доходов или с низкими доходами страдают от пандемии непропорционально сильно: они более подвержены хроническим заболеваниям и иммунодефициту, и поэтому у них больше шансов заразиться COVID-19 и пострадать от тяжелых инфекций. Это будет продолжаться и в последующие месяцы после вспышки. Как и в случае с предыдущими пандемиями, такими как чума, не все получат одинаковую пользу от медицинского лечения и вакцин. Особенно в США, как заметил Ангус Дитон, нобелевский лауреат, написавший в соавторстве с Энн Кейс книгу «Смерть от отчаяния и будущее капитализма»: «производители лекарств и больницы станут могущественнее и богаче, чем когда-либо»⁵⁹, в ущерб беднейшим слоям населения. Кроме того, ультра-аккомодативная денежно-кредитная политика, проводимая во всем мире, усилит неравенство в благосостоянии за счет роста цен на активы, особенно на финансовых рынках и в сфере недвижимости.

Однако, выходя за рамки ближайшего будущего, эта тенденция может измениться и спровоцировать обратный процесс - уменьшение неравенства. Как это может произойти? Может случиться так, что достаточное количество людей будет возмущено вопиющей несправедливостью преференциального режима, которым пользуются исключительно богатые, и это вызовет широкий общественный резонанс. В США большинство или очень активное меньшинство может потребовать национального или общественного контроля над здравоохранением, а в Европе недофинансирование системы здравоохранения перестанет быть политически приемлемым. Возможно также, что пандемия заставит нас переосмыслить профессии, которые мы действительно ценим, и заставит нас пересмотреть способы их коллективного вознаграждения. Примет ли общество в будущем, что звездный менеджер хедж-фонда, специализирующийся на коротких продажах (чей вклад в экономическое и социальное благополучие в лучшем случае сомнителен), может получать миллионные годовые доходы, в то время как медсестра (чей вклад в социальное благополучие неоспорим) зарабатывает бесконечно малую часть этой суммы? В таком оптимистичном сценарии, когда мы все больше признаем, что многие работники на низкооплачиваемых и небезопасных рабочих местах играют важную роль в нашем коллективном благосостоянии, политика будет направлена на улучшение условий труда и вознаграждения. Повышение заработной платы последует, даже если оно будет сопровождаться снижением прибыли компаний или ростом цен; будет оказано сильное социальное и политическое давление, чтобы заменить ненадежные контракты и лазейки для эксплуатации постоянными должностями и лучшей подготовкой. Таким образом, неравенство может уменьшиться, но, если верить истории, этот оптимистичный сценарий вряд ли будет реализован без массовых социальных потрясений..

1.3.2. Социальные волнения

Одной из самых серьезных опасностей, с которыми сталкивается постпандемическая эпоха, являются социальные волнения. В некоторых крайних случаях это может привести к дезинтеграции общества и политическому коллапсу. Бесчисленные исследования, статьи и предупреждения подчеркивают этот конкретный риск, основываясь на очевидном наблюдении: когда у людей нет работы, нет дохода и нет перспектив на лучшую жизнь, они часто прибегают к насилию. Следующая цитата отражает суть проблемы. Она относится к США, но ее выводы справедливы для большинства стран мира:

Те, кто остался без надежды, без работы и без имущества, могут легко ополчиться против тех, кто живет лучше. Уже сейчас около 30% американцев имеют нулевое или отрицательное благосостояние. Если еще больше людей выйдут из нынешнего кризиса, не имея ни денег, ни работы, ни доступа к здравоохранению, и, если эти люди станут отчаявшимися и озлобленными, такие сцены, как недавний побег заключенных в Италии или мародерство, последовавшее за ураганом Катрина в Новом Орлеане в 2005 году, могут стать обычным явлением. Если правительствам придется прибегнуть к использованию военизированных или военных сил для подавления, например, беспорядков или нападений на собственность, общество может начать дезинтегрироваться⁶⁰.

Задолго до того, как пандемия охватила мир, во всем мире наблюдался рост социальных волнений, поэтому риск не нов, но он был усилен COVID-19. Существуют различные способы определения того, что является социальными волнениями, но за последние два года в мире произошло более 100 значительных антиправительственных протестов⁶¹, как в богатых, так и в бедных странах, от бунтов "желтых жилетов" во Франции до демонстраций против власти в таких странах, как Боливия, Иран и Судан. Большинство (из последних) были подавлены жестокими репрессиями, а многие впали в спячку (как и мировая экономика), когда правительства заставили свое население запереться по домам, чтобы сдержать пандемию. Но после снятия запрета собираться в группы и выходить на улицы трудно представить, что старые обиды и временно подавленное социальное недовольство не вспыхнут вновь, возможно, с новой силой. В эпоху после пандемии число безработных, обеспокоенных, несчастных, обиженных, больных и голодных резко возрастет. Личные трагедии будут накапливаться, вызывая гнев, негодование и отчаяние в различных социальных группах, включая безработных, бедных, мигрантов, заключенных, бездомных, всех тех, кто остался за бортом... Как все это давление может не закончиться извержением вулкана? Социальные явления часто имеют те же характеристики, что и пандемии, и, как уже отмечалось на предыдущих страницах, переломные моменты в равной степени относятся и к тем, и к другим. Когда бедность, чувство бесправия и бессилия достигают определенной критической точки, разрушительные социальные действия часто становятся последним средством.

В первые дни кризиса выдающиеся личности выразили свою озабоченность и предупредили мир о растущем риске социальных потрясений. Якоб Валленберг, шведский промышленник, является одним из них. В марте 2020 года он писал: «Если кризис продлится долго, безработица может достигнуть 20-30 процентов, а экономика может сократиться на 20-30 процентов... Восстановления не будет. Будут социальные волнения. Будет насилие. Будут социально-экономические последствия: безработица драматических масштабов. Граждане будут столь же драматически страдать: некоторые умрут, другие будут чувствовать себя ужасно»⁶². Сейчас мы находимся за порогом того, что Валленберг считал "тревожным": во многих странах мира безработица превышает 20-30%, а экономика большинства стран сократилась во втором квартале 2020 года до уровня, который ранее считался тревожным. Как все это будет развиваться, где наиболее вероятно возникновение социальных волнений и в какой степени?

На момент написания этой книги COVID-19 уже запустил глобальную волну социальных волнений. Она началась в США с протестов Black Lives Matter после убийства Джорджа Флойда в конце мая 2020 года, но быстро распространилась по всему миру. COVID-19 был определяющим элементом: Смерть Джорджа Флойда стала искрой, зажегшей огонь социальных волнений, но условия, не скрываемые пандемией, в частности, расовое неравенство, которое она обнажила, и растущий уровень безработицы – стали тем топливом, которое усилило протесты и поддержало их. Каким образом? За последние шесть лет около 100 афроамериканцев погибли при задержании полицией, но для того, чтобы вызвать национальное восстание, потребовалось убийство Джорджа Флойда. Поэтому не случайно, что эта вспышка гнева произошла во время пандемии, которая непропорционально сильно затронула афроамериканскую общину США (как указывалось ранее). В конце июня 2020 года уровень смертности, нанесенный COVID-19 чернокожим американцам, был в 2,4 раза выше, чем у белых американцев. Одновременно с этим занятость среди чернокожих американцев сокращалась под воздействием коронавирусного кризиса. Это не должно удивлять: экологический и социальный разрыв между афроамериканцами и белыми американцами настолько глубок, что почти по всем показателям черные работники находятся в неблагоприятном положении по сравнению с белыми⁶³. В мае 2020 года безработица среди афроамериканцев составляла 16,8% (по сравнению с 13,3% по стране) - очень высокий уровень, который способствует явлению, описанному социологами как "биографическая доступность"⁶⁴: отсутствие полной занятости, как правило, повышает уровень участия в общественных движениях. Мы не знаем, как будет развиваться движение Black Lives Matter и, если оно сохранится, какую форму оно примет. Однако, как показывают признаки, оно превращается в нечто более широкое, чем расовые проблемы. Протесты против системного расизма привели к более общим призывам к экономической справедливости и инклюзивности. Это логический переход к вопросам неравенства, рассмотренным в предыдущей подглаве, который также иллюстрирует, как риски взаимодействуют друг с другом и усиливают друг друга.

Важно подчеркнуть, что ни одна ситуация не является неизменной и что не существует "механических" триггеров для социальных волнений - они остаются выражением коллективной человеческой динамики и умонастроений, зависящих от множества факторов. В соответствии с понятиями взаимосвязанности и сложности, вспышки социальных волнений являются квинтэссенцией нелинейных событий, которые могут быть вызваны широким спектром политических, экономических, социальных, технологических и экологических факторов. Они варьируются от таких разных вещей, как экономические потрясения, трудности, вызванные экстремальными погодными явлениями, расовая напряженность, нехватка продовольствия и даже чувство несправедливости. Все это и многое другое почти всегда взаимодействует друг с другом и создает каскадные эффекты. Поэтому конкретные ситуации беспорядков невозможно предсказать, но можно предвидеть. Какие страны наиболее восприимчивы? На первый взгляд, наиболее подвержены риску бедные страны, не имеющие систем социальной защиты, и богатые страны со слабыми системами социальной защиты, поскольку у них нет или меньше таких мер политики, как пособия по безработице, чтобы смягчить шок от потери дохода. По этой причине индивидуалистические общества, такие как США, могут быть более подвержены риску, чем европейские или азиатские страны, в которых либо больше чувства солидарности (как в Южной Европе), либо лучше социальная система помощи обездоленным (как в Северной Европе). Иногда эти два фактора объединяются. Такие страны, как Италия, например, обладают как сильной системой социальной защиты, так и сильным чувством солидарности (особенно в отношении поколений). Конфуцианство, распространенное во многих азиатских странах, ставит чувство долга и солидарность поколений выше индивидуальных прав; оно также придает большое значение мерам и правилам, которые приносят пользу обществу в целом. Все это, конечно, не означает, что европейские или азиатские страны застрахованы от социальных волнений. Это далеко не так! Как показало движение "желтых жилетов" во Франции, насильственные и продолжительные формы социальных волнений могут вспыхнуть даже в странах с надежной системой социальной защиты, но там, где социальные ожидания не оправдываются.

Социальные волнения негативно влияют как на экономическое, так и на социальное благосостояние, но важно подчеркнуть, что мы не бессильны перед лицом потенциальных социальных волнений по той простой причине, что правительства и, в меньшей степени, компании и другие организации могут подготовиться к снижению риска, проводя правильную политику. Самой главной причиной социальных волнений является неравенство. Политические инструменты для борьбы с неприемлемым уровнем неравенства существуют, и они часто находятся в руках правительств.

1.3.3. Возвращение "большого" правительства

По словам Джона Миклтуэйта и Адриана Вулдриджа: «Пандемия COVID-19 снова сделала правительство важным. Не только снова могущественным (посмотрите на эти некогда могущественные компании, умоляющие о помощи), но и снова жизненно важным: очень важно, есть ли в вашей стране хорошая служба здравоохранения, компетентные чиновники и надежные финансы. Хорошее правительство – это разница между жизнью и смертью⁶⁵.

Один из великих уроков последних пяти веков в Европе и Америке заключается в следующем: острые кризисы способствуют усилению власти государства. Так было всегда, и нет причин, почему с пандемией COVID-19 должно быть иначе. Историки указывают на тот факт, что рост финансовых ресурсов капиталистических стран, начиная с XVIII века, всегда был тесно связан с необходимостью ведения войн, особенно тех, которые происходили в отдаленных странах и требовали использования морского потенциала. Так было с Семилетней войной 1756-1763 годов, которую называют первой по-настоящему глобальной войной, в которой участвовали все великие державы Европы того времени. С тех пор ответы на крупные кризисы всегда еще больше укрепляли власть государства, начиная с налогообложения: «неотъемлемый и существенный атрибут суверенитета, принадлежащий по праву каждому независимому правительству»⁶⁶. Несколько примеров, иллюстрирующих этот тезис, убедительно показывают, что на этот раз, как и в прошлом, налогообложение будет расти. Как и в прошлом, социальное обоснование и политическое оправдание этих увеличений будет основано на повествовании о "странах, находящихся в состоянии войны" (только на этот раз против невидимого врага).

В 1914 году верхняя ставка подоходного налога во Франции была нулевой; через год после окончания Первой мировой войны она составляла 50%. Канада ввела подоходный налог в 1917 году в качестве "временной" меры для финансирования войны, а затем резко расширила его во время Второй мировой войны, введя единый 20%-ный дополнительный налог, налагаемый на весь подоходный налог, выплачиваемый лицами, не являющимися корпорациями, и установив высокие предельные налоговые ставки (69%). После войны ставки снизились, но остались значительно выше, чем были до войны. Аналогичным образом, во время Второй мировой войны подоходный налог в Америке превратился из "классового налога" в "массовый налог", а число плательщиков выросло с 7 миллионов в 1940 году до 42 миллионов в 1945 году. Самыми прогрессивными налоговыми годами в истории США были 1944 и 1945, когда ставка в размере 94% применялась к любому доходу свыше 200 000 долларов (эквивалент 2,4 млн долларов в 2009 году). Такие максимальные ставки, которые часто называли конфискационными те, кому приходилось их платить, не опускались ниже 80% еще 20 лет. В конце Второй мировой войны многие другие страны приняли аналогичные и зачастую экстремальные налоговые меры. В Великобритании во время войны максимальная ставка подоходного налога выросла до необычайно ошеломляющих 99,25%⁶⁷.

Временами суверенная власть государства над налогами приводила к ощутимым социальным выгодам в различных областях, например, к созданию системы социального обеспечения. Однако эти масштабные переходы к чему-то совершенно "новому" всегда определялись как реакция на сильное внешнее потрясение или угрозу такого потрясения. Вторая мировая война, например, привела к внедрению государственных систем социального обеспечения "от колыбели до могилы" в большинстве стран Европы. То же самое произошло и во время холодной войны: правительства капиталистических стран были настолько обеспокоены внутренним коммунистическим восстанием, что ввели в действие такую государственную модель, которая могла бы предотвратить его. Эта система, в которой государственные бюрократы управляли значительными частями экономики, от транспорта до энергетики, сохранялась вплоть до 1970-х годов.

Сегодня ситуация принципиально иная. За прошедшие десятилетия (в западном мире) роль государства значительно сократилась. Эта ситуация должна измениться, потому что трудно представить, как экзогенный шок такого масштаба, как тот, что был вызван COVID-19, может быть преодолен с помощью чисто рыночных решений. Уже сейчас, практически в одночасье, коронавирус сумел изменить представления о сложном и тонком балансе между частной и государственной сферами в пользу последней. Он показал, что социальное страхование эффективно и что перекладывание все большего количества обязанностей (таких как здравоохранение и образование) на частных лиц и рынки – может работать не в интересах общества. Удивительный и неожиданный поворот: идея, которая еще несколько лет назад была бы предана анафеме, о том, что правительство может способствовать общественному благу, в то время как безудержные экономики без контроля могут разрушить социальное благосостояние, теперь может стать нормой. На приборе, измеряющем взаимосвязь между правительством и рынками, стрелка решительно сдвинулась влево.

Впервые с тех пор, как Маргарет Тэтчер уловила дух эпохи, заявив, что "не существует такой вещи, как общество", правительства получают преимущество. Все, что произойдет в эпоху после пандемии, заставит нас переосмыслить роль правительств. Вместо того чтобы просто исправлять провалы рынка, когда они возникают, они должны, как предлагает экономист Мариана Маццукато: "двигаться в направлении активного формирования и создания рынков, обеспечивающих устойчивый и инклюзивный рост. Они также должны обеспечить, чтобы партнерские отношения государства с бизнесом (с привлечением государственных средств) были обусловлены общественными интересами, а не прибылью"⁶⁸.

Как будет проявляться эта «расширенная роль» правительств? Значительный элемент нового «большего» правительства уже существует благодаря значительному усилению и квази-опосредованному контролю правительства над экономикой. Как подробно описано в главе 1, государственное вмешательство в экономику произошло очень быстро и в беспрецедентных масштабах. В апреле 2020 года, как раз когда пандемия начала охватывать мир, правительства по всему миру объявили о программах стимулирования экономики на сумму в несколько триллионов долларов, как будто почти одновременно были приняты восемь или девять планов Маршалла, чтобы поддержать основные потребности беднейших слоев населения, по возможности сохранить рабочие места и помочь бизнесу выжить. Центральные банки решили снизить ставки и обязались предоставить всю необходимую ликвидность, в то время как правительства начали расширять социальные выплаты, осуществлять прямые денежные переводы, выплачивать зарплаты, приостанавливать выплаты по кредитам, ипотеке и т.д. Только у правительств была власть, возможности и сфера влияния для принятия таких решений, без которых экономическое бедствие и полный социальный крах были бы преобладающими.

Заглядывая в будущее, правительства, с большой вероятностью, но с разной степенью интенсивности, решат, что в интересах общества необходимо переписать некоторые правила игры и надолго усилить свою роль. Как это произошло в 1930-х годах в США, когда проблемы массовой безработицы и экономической незащищенности населения постепенно решались путем усиления роли государства, так и сегодня аналогичный курс действий, вероятно, будет характерен для обозримого будущего. Мы рассмотрим в других подразделах, в какой форме это произойдет (например, в следующем подразделе, посвященном новому общественному договору), но давайте здесь кратко обозначим некоторые наиболее важные моменты.

Страхование здоровья и страхование от безработицы придется либо создавать с нуля, либо укреплять там, где они уже существуют. Системы социальной защиты также должны быть укреплены - в англосаксонских обществах, наиболее «рыночно ориентированных»; расширенные пособия по безработице, больничные листы и многие другие социальные меры должны быть реализованы для смягчения последствий шока и впоследствии станут нормой. Во многих странах этому процессу будет способствовать активизация профсоюзов. Акционерная стоимость станет второстепенным фактором, выдвигая на первый план примат капитализма заинтересованных сторон («stakeholder capitalism» или «капитализм участия»). Финансиализация мира, получившая столь широкое распространение в последние годы, вероятно, пойдет вспять. Правительства, особенно в наиболее пострадавших от нее странах – США и Великобритании – будут вынуждены пересмотреть многие черты этой одержимости финансами. Они могут принять решение о широком спектре мер, от признания незаконным выкупа акций до запрета банкам стимулировать потребительскую задолженность. Общественный контроль за частными компаниями усилится, особенно (но не только) в отношении всех тех предприятий, что получили выгоду от государственных денег. Некоторые страны проведут национализацию, в то время как другие предпочтут брать доли в собственности таких предприятий или предоставлять кредиты. В целом, будет усилено регулирование по многим вопросам, таким как безопасность работников или использование собственного, местного производства определенных товаров. Предприятия также будут привлечены к ответственности за социальные и экологические переломы и проблемы, от предприятий будут ожидать, что они станут частью решения этих проблем. Кроме того, правительства будут активно поощрять государственно-частное партнерство, чтобы частные компании активнее участвовали в снижении глобальных рисков. Независимо от деталей, роль государства будет возрастать и при этом существенно повлияет на методы ведения бизнеса. В той или иной степени руководителям предприятий во всех отраслях и во всех странах придется адаптироваться к более активному вмешательству государства. Будут активно проводиться исследования и разработки по поводу глобальных общественных благ, таких как здравоохранение или решение проблем изменения климата. Возрастет налогообложение, особенно для наиболее привилегированных слоев населения, поскольку правительствам придется укреплять свои возможности противодействия этим проблемам и они захотят вкладывать решение их более значительные средства. Как утверждает Джозеф Стиглиц:

Первым приоритетом является (...) обеспечение большего финансирования государственного сектора, особенно тех его частей, которые предназначены для защиты от множества рисков, с которыми сталкивается сложное общество, а также для финансирования достижений в области науки и высококачественного образования, от которых зависит наше будущее процветание. Это те области, в которых можно быстро создать продуктивные рабочие места – для исследователей, преподавателей и тех, кто помогает управлять институтами, которые их развивают. Даже выходя из этого кризиса, мы должны осознавать, что за углом наверняка скрывается еще один кризис. Мы не можем предсказать, как будет выглядеть следующий кризис - кроме того, что он будет отличаться от предыдущего⁶⁹.

Нигде это вторжение правительств, форма которого может быть доброкачественной или злокачественной в зависимости от страны и культуры, в которой оно происходит, не проявляется с большей силой, чем в пересмотре общественного договора.

1.3.4. Общественный договор

Почти неизбежно, что пандемия заставит многие сообщества по всему миру пересмотреть и переопределить условия своего социального договора. Мы уже упоминали о том, что COVID-19 действует как усилитель ранее существовавших условий, выдвигая на первый план давние проблемы, возникшие в результате глубоких структурных недостатков, которые никогда не решались должным образом. Этот диссонанс и возникающее сомнение в статус-кво находят свое выражение в громком призыве пересмотреть социальные договоры, которыми мы все более или менее связаны.

В широком смысле слова «общественный договор» означает (часто подразумеваемый) набор договоренностей и ожиданий, которые регулируют отношения между людьми и институтами государственной власти. Проще говоря, это "клей", который скрепляет общество; без него социальная ткань распадается. В течение десятилетий он медленно и почти незаметно развивался в направлении, которое заставляло отдельных людей брать на себя всё большую ответственность за свою жизнь и экономические результаты, что привело большую часть населения (наиболее очевидно в группах с низкими доходами) к выводу, что общественный договор в лучшем случае размывается, а в некоторых случаях и полностью разрушается. Кажущаяся иллюзия низкой инфляции или ее отсутствия является практическим и наглядным примером того, как эта эрозия проявляется в реальной жизни. В течение многих лет во всем мире темпы инфляции снижались для многих товаров и услуг, за исключением трех вещей, которые имеют наибольшее значение для большинства из нас: жилье, здравоохранение и образование. Цены на все три вида услуг резко выросли, поглощая все большую часть располагаемых доходов, а в некоторых странах даже заставляя семьи влезать в долги, чтобы получить медицинскую помощь. Аналогичным образом, в допандемическую эпоху во многих странах расширились возможности трудоустройства, но рост уровня занятости часто совпадал со стагнацией доходов и трудовой поляризацией (work polarization). Такая ситуация в конечном итоге подрывала экономическое и социальное благосостояние значительного большинства людей, чьи доходы уже не могли гарантировать скромный достойный образ жизни (в том числе и среди представителей среднего класса в богатых странах). Сегодня фундаментальные причины, лежащие в основе утраты веры в наши социальные контракты, сводятся к проблемам неравенства, неэффективности большинства политик перераспределения, чувству отчуждения и маргинализации, а также общему ощущению несправедливости. Именно поэтому многие граждане стали заявлять о разрыве общественного договора, все более решительно выражая общую утрату доверия к государственным институтам и лидерам⁷⁰. В некоторых странах это всеобщее недовольство приняло форму мирных или насильственных демонстраций, в других - привело к победе на выборах популистских и экстремистских партий. Какую бы форму оно ни приняло, почти во всех случаях реакция истеблишмента оказалась неубедительной – он был плохо подготовлен к восстаниям и не имел идей или политических рычагов для решения проблемы. Несмотря на сложность, политические решения существуют, и в целом они заключаются в адаптации государства всеобщего благосостояния к современному миру путем расширения прав и возможностей людей и ответа на требования более справедливого общественного договора. За последние годы несколько международных организаций и аналитических центров адаптировались к этой новой реальности и сформулировали предложения о том, как ее реализовать. Пандемия станет поворотным моментом, ускорив этот переход. Она выкристаллизовала проблему и сделала невозможным возврат к статус-кво, существовавшему до пандемии.

Какую форму может принять новый общественный договор? Не существует готовых моделей, потому что каждое потенциальное решение зависит от истории и культуры страны, к которой оно применяется. Неизбежно и понятно, что «хороший» общественный договор для Китая будет отличаться от договора для США, который, в свою очередь, не будет похож на договор Швеции или Нигерии. Однако все они могут иметь некоторые общие черты и принципы, абсолютная необходимость которых становится все более очевидной в связи с социальными и экономическими последствиями пандемического кризиса. Особенно выделяются два из них:

Более широкое, если не всеобщее, предоставление социальной помощи, социального страхования, здравоохранения и основных качественных услуг.

Движение в направлении усиления защиты работников и тех, кто в настоящее время наиболее уязвим (например, тех, кто занят в «гиг-экономике» (gig economy) и способствует ее развитию, в которой штатных работников заменяют независимые подрядчики и фрилансеры).

Часто говорят, что реакция страны на катастрофу говорит о ее сильных и слабых сторонах, и в первую очередь о "качестве" и прочности ее общественного договора. По мере того, как мы постепенно отходим от самых острых моментов кризиса и начинаем тщательно изучать, что было сделано правильно, а что нет, нам следует ожидать много душевных терзаний, которые, в конечном итоге, приведут к пересмотру условий нашего общественного договора. В странах, где были приняты недостаточно эффективные меры реагирования на пандемию, многие граждане начнут задавать критические вопросы, такие как: «Почему в разгар пандемии в моей стране часто не хватало масок, респираторов и аппаратов искусственной вентиляции легких?», «Почему она не была должным образом подготовлена?», «Связано ли это с одержимостью краткосрочными перспективами?», «Почему мы так богаты в плане ВВП и так неэффективны в обеспечении хорошего здравоохранения для всех, кто в нем нуждается?», «Как может быть, что человек, который потратил более 10 лет на обучение, чтобы стать врачом, и чьи "результаты" в конце года измеряются в жизнях, получает вознаграждение, которое ничтожно мало по сравнению с вознаграждением трейдера или менеджера хедж-фонда?».

Кризис COVID-19 обнажил неадекватное состояние большинства национальных систем здравоохранения, как с точки зрения стоимости жизни пациентов, так и с точки зрения стоимости жизни медсестер и врачей. В богатых странах, где финансируемые за счет налогов службы здравоохранения долгое время страдали от нехватки ресурсов (наиболее яркий пример – Национальная служба здравоохранения Великобритании) из-за политической озабоченности ростом налогов, призывы к увеличению расходов (и, следовательно, повышению налогов) будут звучать все громче, поскольку растет понимание того, что "эффективное управление" не может компенсировать недостаточное инвестирование.

COVID-19 также выявил зияющие пробелы в большинстве систем социального обеспечения. На первый взгляд, страны, которые отреагировали наиболее всесторонним образом – это страны с развитой системой социального обеспечения, в первую очередь скандинавские страны. Для примера, уже в марте 2020 года Норвегия гарантировала 80% среднего дохода самозанятых работников (на основе налоговых деклараций за предыдущие три года), а Дания – 75%. С другой стороны, наиболее рыночно ориентированные страны играли в догонялки и проявляли нерешительность в вопросе защиты наиболее уязвимых сегментов рынка труда, в частности, гиг-работников, независимых подрядчиков, фрилансеров и временных работников, чья занятость заключается в деятельности, приносящей доход вне традиционных взаимоотношений между работодателем и работником.

Важной темой, которая может оказать решающее влияние на новый общественный договор, является больничный лист. Экономисты, как правило, соглашаются с тем, что отсутствие оплачиваемых больничных листов затрудняет сдерживание распространения эпидемии, по той простой причине, что, если работники лишены доступа к ним, они могут поддаться искушению или быть вынужденными выйти на работу, будучи инфицированными, и тем самым распространить болезнь. Это особенно актуально для работников с низким уровнем дохода и работников сферы обслуживания (эти вещи часто идут рука об руку). Когда в 2009-2010 годах произошла пандемия свиного гриппа (H1N1), по оценкам Американской ассоциации общественного здравоохранения, около 7 миллионов человек были инфицированы и еще 1 500 умерли, потому что заразные сотрудники не могли позволить себе не ходить на работу. Среди стран с богатой экономикой только в США существует система, которая оставляет на усмотрение работодателей решение о предоставлении оплачиваемого отпуска по болезни. В 2019 году почти четверть всех американских работников (около 40 миллионов человек, в основном занятых на низкооплачиваемых должностях) не воспользовались этим правом. В марте 2020 года, когда пандемия начала бушевать в США, президент Трамп подписал новый закон, который временно обязал работодателей предоставлять две недели отпуска по болезни плюс семейный отпуск с частичной оплатой, но только для работников, имеющих проблемы с уходом за детьми. Пока неясно, как это отразится на пересмотре общественного договора в США. В отличие от этого, почти все европейские страны требуют от работодателей предоставления оплачиваемого отпуска по болезни на различный срок, в течение которого работники также защищены от увольнения. Новые законы, принятые в начале пандемии, также подразумевают, что государство будет компенсировать часть или всю зарплату людям, находящимся дома, включая тех, кто работает в гиг-экономике и фрилансеров. В Японии все работники имеют право на ежегодный оплачиваемый отпуск до 20 дней, в то время как в Китае они имеют право на оплату больничного листа в размере от 60% до 100% дневной заработной платы в течение любого периода болезни, при этом продолжительность больничного листа оговаривается в договоре или определяется между работником и работодателем. По мере продвижения вперед мы должны ожидать, что такие вопросы будут все больше и больше вторгаться в процесс переопределения нашего социального договора.

Еще один аспект, имеющий решающее значение для социального контракта в западных демократиях, касается свобод вообще и свободы в частности. В настоящее время растет опасение, что борьба с этой и будущими пандемиями приведет к созданию обществ постоянного наблюдения и контроля (surveillance societies). Более подробно этот вопрос рассматривается в главе о технологической перезагрузке, но достаточно сказать, что такое чрезвычайное положение может быть оправдано только тогда, когда угроза носит публичный, универсальный и экзистенциальный характер. Кроме того, политические теоретики часто подчеркивают, что чрезвычайные полномочия требуют санкции народа и должны быть ограничены во времени и пропорциях. С первой частью утверждения (публичная, всеобщая и экзистенциальная угроза) можно согласиться, но как насчет второй? Ожидайте, что это – станет важным компонентом будущих дискуссий о том, как должен выглядеть наш новый общественный договор.

Коллективное переосмысление условий нашего общественного договора – это эпохальная задача, которая связывает существенные вызовы настоящего момента с надеждами будущего. Как напомнил нам Генри Киссинджер: "Исторический вызов для лидеров состоит в том, чтобы справиться с кризисом и одновременно построить будущее. Неудача может поджечь мир"⁷². Размышляя о контурах будущего общественного договора, мы на свой страх и риск игнорируем мнение молодого поколения, которому предстоит жить с этим договором. Их приверженность оному имеет решающее значение, поэтому, чтобы лучше понять, чего они хотят, мы должны не забывать слушать их. Это тем более важно, что молодое поколение, скорее всего, будет более радикальным, чем старшее, в изменении нашего общественного договора. Пандемия перевернула их жизнь, и целое поколение по всему миру столкнётся с экономической и, зачастую, социальной незащищенностью, а миллионы людей должны будут вступить в ряды рабочей силы в разгар глубокой рецессии. Они навсегда оставят на себе эти шрамы. Кроме того, начало обучения в условиях дефицита – многие студенты имеют долги за образование – вероятно, будет иметь долгосрочные последствия. Уже сейчас миллениалы (по крайней мере, в западном мире) находятся в худшем положении, чем их родители, с точки зрения их заработка, активов и богатства. Вероятность того, что у них будет свой дом или дети, ниже, чем у их родителей. Теперь другое поколение (поколение Z) вступает в систему, которая, по его мнению, не справляется со своими задачами, и которая будет сталкиваться с давними проблемами, выявленными и усугубленными пандемией. Как сказал один из студентов колледжа, цитируемый в "Нью-Йорк Таймс": «У молодых людей есть глубокое желание радикальных перемен, потому что мы видим, что впереди нас ждет разрушенный путь»⁷³.

Как отреагирует это поколение? Предложением радикальных решений (и зачастую радикальных действий) в попытке предотвратить следующую катастрофу – будь то изменение климата или социальное неравенство. Скорее всего, оно будет требовать радикальной альтернативы нынешнему курсу, потому что его представители разочарованы и убеждены, что нынешняя система разрушена до невосстановимого состояния.

Молодежный активизм растет во всем мире⁷⁴, будучи революционизированным благодаря социальным медиа (being revolutionized by social media), которые увеличивают мобилизацию до такой степени, в какой раньше это было невозможно⁷⁵. Он принимает множество различных форм, начиная от неинституционализированного политического участия до демонстраций и протестов, и затрагивает такие разные вопросы, как изменение климата, экономические реформы, гендерное равенство и права ЛГБТК. Молодое поколение уверенно находится в авангарде социальных перемен. Нет сомнений в том, что именно оно станет катализатором перемен и источником решающего импульса для Великой перезагрузки.

1.4. Геополитический сброс

Связь между геополитикой и пандемиями взаимна. С одной стороны, хаотический конец многостороннего подхода, вакуум глобального управления и рост различных форм национализма⁷⁶ усложняют борьбу со вспышкой. Коронавирус распространяется по всему миру, не щадя никого, и одновременно геополитические линии разлома, разделяющие общества, побуждают многих лидеров сосредоточиться на национальных ответных мерах – ситуация, которая ограничивает коллективную эффективность и снижает способность искоренить пандемию. С другой стороны, пандемия явно усугубляет и ускоряет геополитические тенденции, которые были очевидны еще до начала кризиса. Каковы они были и каково нынешнее состояние геополитических дел?

Покойный экономист Жан-Пьер Леманн (преподавал в IMD в Лозанне) с большой проницательностью подытожил сегодняшнюю ситуацию, сказав: "Нет никакого нового глобального порядка, есть просто хаотический переход к неопределенности". Совсем недавно Кевин Радд, президент Института политики Азиатского общества и бывший премьер-министр Австралии, выразил схожие чувства, беспокоясь, в частности, о «грядущей анархии, наступившей после COVID-19»: «Различные формы безудержного национализма приходят на смену порядку и сотрудничеству. Хаотичный характер национальных и глобальных реакций на пандемию, таким образом, служит предупреждением о том, что может произойти в еще более широком масштабе»⁷⁷. Все это складывалось годами, имея множество причин, которые пересекаются друг с другом, но определяющим элементом геополитической нестабильности является постепенное изменение баланса с Запада на Восток – переход, который создает стрессы и, в процессе, также порождает глобальный беспорядок. Это отражено в так называемой «ловушке Фукидида» – структурном стрессе, который неизбежно возникает, когда растущая держава, такая как Китай, соперничает с такой правящей державой, как США. Эта конфронтация будет источником глобального беспорядка и неопределенности в течение многих лет. Независимо от того, нравятся ли кому-то США или нет, их постепенное отступление (эквивалент «геополитического сужения», по выражению историка Нила Фергюсона) с международной арены неизбежно приведет к росту международной нестабильности. Все больше и больше стран, которые обычно полагались на глобальные общественные блага, предоставляемые «гегемоном» США (безопасность морских путей, борьба с международным терроризмом и т.д.), теперь будут вынуждены сами ухаживать за своими задними дворами. XXI век, скорее всего, будет эпохой без абсолютного гегемона, в течение которого ни одна держава не получит абсолютного господства – в результате власть и влияние будут перераспределяться хаотично и в некоторых случаях неохотно.

В этом запутанном новом мире, определяемом сдвигом к многополярности и интенсивной конкуренцией за влияние, конфликты или напряженность больше не будут определяться идеологией (за частичным и ограниченным исключением радикального ислама), а будут подстегиваться национализмом и борьбой за ресурсы. Если ни одна держава не сможет обеспечить порядок, наш мир будет страдать от «дефицита глобального порядка». Если отдельные страны и международные организации не смогут найти решения для улучшения сотрудничества на глобальном уровне, мы рискуем вступить в «эпоху энтропии», когда ретрансляция, фрагментация, гнев и пристрастность будут все больше определять наш глобальный ландшафт, делая его менее понятным и более беспорядочным. Пандемический кризис одновременно обнажил и усугубил это печальное положение дел. Масштабы и последствия шока, который он вызвал, таковы, что теперь нельзя исключать ни одного экстремального сценария. Разрушение некоторых несостоятельных государств или нефтяных стран, возможный распад ЕС, разрыв отношений между Китаем и США, ведущий к войне: все эти и многие другие сценарии теперь стали правдоподобными (хотя, надеюсь, маловероятными).

На следующих страницах мы рассмотрим четыре основных вопроса, которые станут наиболее актуальными в постпандемическую эпоху и которые смешались друг с другом: эрозия глобализации, отсутствие глобального управления, растущее соперничество между США и Китаем, а также судьба хрупких и несостоятельных государств.

1.4.1. Глобализация и национализм

Глобализация – универсальное слово – это широкое и расплывчатое понятие, обозначающее глобальный обмен между странами товарами, услугами, людьми, капиталом, а теперь даже данными. Она помогла сотням миллионов людей вырваться из нищеты, но вот уже несколько лет она ставится под сомнение и даже начинает отступать. Как уже отмечалось ранее, современный мир взаимосвязан как никогда, но уже более десяти лет экономический и политический импульс, который послужил основанием и поддержкой для роста глобализации, ослабевает. Глобальные торговые переговоры, начавшиеся в начале 2000-х годов, не привели к достижению соглашения, в то время как в тот же период политическая и общественная реакция против глобализации неуклонно набирала силу. В то время как социальные издержки, вызванные асимметричными эффектами глобализации, росли (особенно в плане безработицы в обрабатывающей промышленности в странах с высоким уровнем дохода), риски финансовой глобализации становились все более очевидными после Великого финансового кризиса, начавшегося в 2008 году. В совокупности они вызвали рост популистских и правых партий по всему миру (особенно на Западе), которые, придя к власти, часто уходят в национализм и продвигают изоляционистскую повестку дня – два понятия, противоречащих глобализации.

Мировая экономика настолько тесно переплетена, что невозможно положить конец глобализации. Однако ее можно замедлить и даже повернуть вспять. Мы ожидаем, что пандемия именно это и сделает. Она уже восстановила границы, усилив до крайности тенденции, которые уже проявлялись до того, как пандемия разразилась с полной силой в марте 2020 года (когда она стала действительно глобальной пандемией, не щадящей ни одну страну), такие как ужесточение пограничного контроля (в основном из-за опасений по поводу иммиграции) и усиление протекционизма (в основном из-за опасений по поводу глобализации). Ужесточение пограничного контроля с целью управления развитием пандемии имеет очевидный смысл, но риск того, что возрождение национального государства постепенно приведет к гораздо большему национализму, вполне реален, и эту реальность отражает "трилемма глобализации", предложенная Дани Родриком. В начале 2010-х годов, когда глобализация стала чувствительным политическим и социальным вопросом, экономист из Гарварда объяснил, почему она станет неизбежной жертвой в случае роста национализма. Трилемма предполагает, что три понятия – экономическая глобализация, политическая демократия и национальное государство – взаимно непримиримы, исходя из логики, что только два из них могут эффективно сосуществовать в любой момент времени⁷⁸. Демократия и национальный суверенитет совместимы только при условии сдерживания глобализации. Напротив, если и национальное государство, и глобализация процветают, то демократия становится несостоятельной. А если и демократия, и глобализация расширяются, то для национального государства не остается места. Таким образом, из трех вариантов можно выбрать только два – в этом суть трилеммы. Европейский Союз часто используется в качестве примера, иллюстрирующего актуальность концептуальных рамок, предлагаемых трилеммой. Сочетание экономической интеграции (косвенное обозначение глобализации) и демократии подразумевает, что важные решения должны приниматься на наднациональном уровне, что так или иначе ослабляет суверенитет национального государства. В нынешних условиях "политическая трилемма" предполагает, что глобализацию необходимо сдерживать, если мы не хотим отказаться от национального суверенитета или демократии. Поэтому рост национализма делает отступление глобализации неизбежным в большей части мира – импульс, особенно заметный на Западе. Голосование за Brexit и избрание президента Трампа на протекционистской платформе – два знаковых события, свидетельствующих об отступлении Запада от глобализации. Последующие исследования не только подтвердили трилемму Родрика, но и показали, что отказ избирателей от глобализации является рациональной реакцией, когда экономика сильна, а неравенство велико⁷⁹.

В наиболее заметной форме прогрессирующая деглобализация произойдет в самом сердце ее "ядерного реактора": в глобальной цепи поставок, которая стала олицетворением глобализации. Как и почему это будет происходить? Сокращение или релокализация цепочек поставок будет поощряться:

1) предприятия, которые рассматривают это как меру снижения рисков, связанных с нарушением цепочки поставок (компромисс между устойчивостью и эффективностью);

2) политическое давление как справа, так и слева.

С 2008 года стремление к большей локализации производств прочно вошло в политическую повестку дня во многих странах (особенно на Западе), но теперь, в постпандемическую эпоху, оно будет ускорено. Справа против глобализации выступают протекционисты и "ястребы" национальной безопасности, которые набирали силу еще до начала пандемии. Теперь они будут создавать альянсы, а иногда и объединяться с другими политическими силами, которые увидят выгоду в принятии антиглобализационной повестки дня. Слева активисты и "зеленые" партии, которые уже клеймили позором авиаперелеты и требовали отказа от глобализации, получат поддержку благодаря положительному влиянию пандемии на окружающую среду (гораздо меньше выбросов углекислого газа, гораздо меньше загрязнения воздуха и воды). Даже без давления со стороны ультраправых и зеленых активистов многие правительства поймут, что некоторые ситуации торговой зависимости больше не являются политически приемлемыми. Как, например, администрация США может смириться с тем, что 97% антибиотиков, поставляемых в страну, поступают из Китая?⁸⁰

Процесс обращения глобализации вспять не произойдет в одночасье; сокращение цепочек поставок будет и очень сложным, и очень дорогостоящим. Например, тщательное и всеобъемлющее отделение от Китая потребует от компаний, делающих такой шаг, инвестиций в сотни миллиардов долларов в новые заводы, а от правительств – эквивалентных сумм для финансирования новой инфраструктуры, такой как аэропорты, транспортные коммуникации и жилье, для обслуживания перемещенных цепочек поставок. Несмотря на то, что в некоторых случаях политическое желание отказаться от разделения может быть сильнее, чем реальная возможность сделать это, направление тенденции, тем не менее, очевидно. Правительство Японии сделало это очевидным, когда выделило 243 миллиарда из 108 триллионов японских иен на помощь японским компаниям в выводе их операций из Китая. Администрация США неоднократно намекала на аналогичные меры.

Наиболее вероятным результатом на континууме глобализации-не глобализации является промежуточное решение: регионализация. Успех Европейского союза как зоны свободной торговли или нового Регионального всеобъемлющего экономического партнерства в Азии (предлагаемое соглашение о свободной торговле между 10 странами, входящими в АСЕАН) являются важными примерами того, как регионализация вполне может стать новой смягченной версией глобализации.

Даже три государства, входящие в состав Северной Америки, сейчас больше торгуют друг с другом, чем с Китаем или Европой. Как отмечает Параг Кханна: «Регионализм явно преобладал над глобализмом еще до того, как пандемия выявила уязвимость нашей взаимозависимости на больших расстояниях»⁸¹. В течение многих лет, за частичным исключением прямой торговли между США и Китаем, глобализация (измеряемая обменом товарами) уже становилась больше внутрирегиональной, чем межрегиональной. Если в начале 1990-х годов Северная Америка поглощала 35% экспорта Восточной Азии, то сегодня эта доля снизилась до 20%, главным образом потому, что доля экспорта Восточной Азии самой себе растет с каждым годом – естественная ситуация, поскольку азиатские страны продвигаются вверх по цепочке создания стоимости, потребляя больше того, что они производят. В 2019 году, когда США и Китай развязали торговую войну, торговля США с Канадой и Мексикой выросла, а с Китаем упала. В то же время объем торговли Китая с АСЕАН впервые вырос и превысил 300 млрд долларов. Короче говоря, деглобализация в форме большей регионализации уже происходит.

COVID-19 только ускорит это глобальное расхождение, поскольку Северная Америка, Европа и Азия все больше сосредотачиваются на региональной самодостаточности, а не на отдаленных и запутанных глобальных цепочках поставок, которые раньше олицетворяли суть глобализации. Какую форму это может принять? Это может напоминать последовательность событий, которые привели к окончанию предыдущего периода глобализации, но с региональным уклоном. Антиглобализация была сильна в преддверии 1914 года и до 1918 года, затем в 1920-е годы она была менее активна, но в 1930-е годы она вновь разгорелась в результате Великой депрессии, вызвав рост тарифных и нетарифных барьеров, которые разрушили многие предприятия и причинили много боли крупнейшим экономикам того времени. То же самое может произойти снова, при сильном импульсе к решоризации (возврату? with a strong impulse to reshore), который распространяется не только на здравоохранение и сельское хозяйство, но и на большие категории нестратегических товаров. Как крайне правые, так и крайне левые воспользуются кризисом для продвижения протекционистской программы с более высокими барьерами на пути свободного движения средств производства и людей. Несколько опросов, проведенных в первые месяцы 2020 года, показали, что международные компании опасаются возвращения и усиления протекционизма в США, причем не только в сфере торговли, но и в области трансграничных слияний и поглощений и государственных закупок⁸². То, что происходит в США, неизбежно отрикошетит в другие страны: другие страны с развитой экономикой введут дополнительные барьеры для торговли и инвестиций, игнорируя призывы экспертов и международных организаций воздержаться от протекционизма.

Этот мрачный сценарий не является неизбежным, но в ближайшие несколько лет следует ожидать, что напряженность между силами национализма и открытости будет проявляться в трех важнейших аспектах:

1) глобальные институты;

2) торговля;

3) движение капитала.

В последнее время глобальные институты и международные организации были либо ослаблены, как Всемирная торговая организация или ВОЗ, либо не справлялись с поставленной задачей, причем последнее объясняется скорее "недостаточным финансированием и чрезмерной управляемостью "⁸³, чем присущей им неадекватностью.

Глобальная торговля, как мы видели в предыдущей главе, почти наверняка будет сокращаться по мере того, как компании будут сокращать свою цепочку поставок и добиваться того, чтобы они больше не зависели от одной страны или предприятия за рубежом при поставке критически важных деталей и компонентов. В случае особо чувствительных отраслей (таких как фармацевтика или медицинские материалы) и секторов, представляющих интерес с точки зрения национальной безопасности (таких, как телекоммуникации или производство энергии), может даже происходить постоянный процесс деинтеграции. Это уже становится требованием в США, и будет удивительно, если такое отношение не распространится на другие страны и другие сектора. Геополитика также причиняет определенную экономическую боль через так называемое "вооружение торговли", вызывая страх среди глобальных компаний, что они больше не могут рассчитывать на упорядоченное и предсказуемое разрешение торговых конфликтов с помощью международного правопорядка.

Что касается международных потоков капитала, то уже сейчас кажется очевидным, что национальные власти и общественное неповиновение будут сдерживать их. Как уже показали многие страны и регионы, такие разные, как Австралия, Индия или ЕС, протекционистские соображения будут все больше и больше присутствовать в постпандемическую эпоху. Меры будут варьироваться от покупки национальными правительствами долей в "стратегических" компаниях для предотвращения иностранного поглощения или введения различных ограничений на такое поглощение до утверждения правительством прямых иностранных инвестиций (ПИИ). Показательно, что в апреле 2020 года администрация США решила запретить государственному пенсионному фонду инвестировать в Китай.

В ближайшие годы, похоже, неизбежно произойдет некоторая деглобализация, подстегиваемая ростом национализма и большей международной фрагментацией. Бессмысленно пытаться восстановить прежний статус-кво («гиперглобализация» утратила весь свой политический и социальный капитал, и защищать ее политически уже невозможно), но важно ограничить негативные последствия возможного свободного падения, которое приведет к серьезному экономическому ущербу и социальным страданиям. Поспешное отступление от глобализации приведет к торговым и валютным войнам, которые нанесут ущерб экономике каждой страны, спровоцируют социальный хаос и вызовут этнический или клановый национализм. Создание гораздо более инклюзивной и справедливой формы глобализации, которая сделает ее устойчивой как в социальном, так и в экологическом плане, является единственным жизнеспособным вариантом управления таким отступлением. Для этого необходимы политические решения, рассмотренные в заключительной главе, и определенная форма эффективного глобального управления. Прогресс действительно возможен в тех глобальных областях, которые традиционно выигрывают от международного сотрудничества, таких, как соглашения по охране окружающей среды, здравоохранение и налоговые убежища.

Этого можно добиться только путем совершенствования глобального управления – наиболее «естественного» и эффективного фактора, смягчающего протекционистские тенденции. Однако мы еще не знаем, как будут развиваться его рамки в обозримом будущем. В настоящее время есть тревожные признаки того, что оно движется в не самом правильном направлении. Нельзя терять время. Если мы не улучшим функционирование и легитимность наших глобальных институтов, мир скоро станет неуправляемым и очень опасным. Невозможно добиться прочного восстановления без глобальных стратегических рамок управления.